Правящий класс, забывший, что находится в социальном и правовом государстве с источником власти в лице народа и прочими благоглупостями, болезненно реагирует, когда ему об этом публично напоминают. Именно поэтому возвращение Севастополя в родную русскую гавань получилось таким непростым, пишет Смагин.
В Севастополе, возвращаясь в Россию как таковую, безотносительно к ее текущему строю, догадывались, конечно, что с этим строем не все гладко. А все-таки люди наивно думали, что определенные условности и хоть какой-то уровень соблюдения собственной Конституции в РФ существуют.
Например, если уж формально прописан институт свободных выборов, то можно выбрать тех депутатов, которых хочешь, и их демократическое большинство может вести линию, которую считает нужной, и оппонировать исполнительной власти, если она в чем-то неправа. Если чиновники явно и грубо нарушают законы – общественники могут им на это указать. В общем, севастопольцы считали, что те, кто спас их от необандеровских «поездов дружбы», не будут присылать такие же поезда под другим флагом и чуть другого вида.
Федеральный же центр, отдавая себе отчет в такой севастопольской точке зрения, считал ее настоящей угрозой и вызовом. Самый первый глава города российского периода был для Москвы очевидно классово и ментально чужд, и его уход, полагаю, выбил не одну пробку из шампанских бутылок в московских кабинетах. Преемник, Сергей Меняйло, был крайне далек от идеала и не особо близок севастопольскому духу, но и подавить этот дух был не в силах, снискав неодобрение центра (хотя присутствовали и другие причины).
На смену же Меняйло был прислан уже самый настоящий «поезд дружбы» с Д. Овсянниковым в роли машиниста. Многие сочтут такое сравнение слишком полемически заостренным, но его адекватность подтверждается в течение уже двух с половиной лет.
Поведение Овсянникова – это именно поведение гауляйтера на оккупированной территории либо, наоборот, диверсанта, заброшенного глубоко в неприятельский тыл; эти вроде бы противоположные политико-психологические модели объединены ощущением одиночества во враждебном окружении.
Скажем, раздача и сохранение лучших земель города, уникальных с исторической и природной точки зрения, за опереточными и чуждыми севастопольцам проектами типа «Ночных волков», - очевидный диверсионный акт типа подрыва вражеского состава с боеприпасами.
У этого партизанско-гауляйтерского миросозерцания постепенно прорисовывается третий лик – назовем его диссидентским. Оказавшись в городе – своеобразном диссиденте российской системы, Овсянников сам чувствует себя диссидентом по отношению к нему, и это все более и более заметно.
Парадоксально, но факт – глава исполнительной власти и его команда находятся в натуральной оппозиции к территории, которая вверена их попечению.
Эмоциональный запрет на реконструкцию Матросского бульвара похож уже не на подрыв поезда, а на отказ маститого оппозиционного деятеля культуры, искусства или науки принимать какую-либо премию или должность от государства, «мне от врагов ничего не надо». Правда, так как «премия» предлагалась не Овсянникову, а севастопольцами собственному городу, в итоге получается все тот же подрыв.
Подконтрольные губернаторской команде СМИ дают еще один красноречивый пример овсянниковский оппозиционности Севастополю. Возьмем, скажем, самый шумный и одиозный портал «Информер». Ему присущ вовсе не жесткий и спокойный, полный чувства собственного достоинства тон, которым должна разговаривать власть, а визг обиженной базарной торговки. Это не холодное, циничное и беспощадное «казалось бы, причем здесь Лужков?» от Сергея Доренко, а захлебывающаяся истерика Матвея Ганапольского. Вокруг подонки, среди которых особо выделяется один самый главный, севастопольцы ничтожества, не понимающие счастья мало того что просто жить в одну эпоху с великим О, а даже дышать с ним одним воздухом и находиться под его омофором… далее везде.
Можно лишь в очередной раз процитировать «Бравого солдата Швейка»: «Молитвы были написаны по-немецки и по-венгерски и содержали самые ужасные проклятия по адресу всех неприятелей. Молитвы были пронизаны такой страстью, что им не хватало только крепкого венгерского ругательства Baszorn a Kristusmarjat».
Набор как бы уничижительных приемов, применяемых редакцией и авторами «Информера» к тем, кого они считают недругами, поражает своей наивной безыскусностью. Например, к таким недругам клеится определение «некий». Ладно еще, когда «неким» называют автора этих строк, но когда аналогичным образом метят Бориса Межуева, про которого и статья в Википедии есть, вдобавок говоря, что он «позиционирует (!) себя как политолог»…Столь горячее желание пропагандистски пнуть кого-то в ущерб собственной профессиональной репутации лишний раз показывает высокую степень невротизации как конкретных личностей, так и их совокупности.
Символическое самоопределение через отрицание недруга (в данном случае – Севастополя и его первого российского руководителя) вообще крайне характерно для майданно-диссидентского сознания.
Скажем, оба киевских майдана вызревали и проходили под девизом «Украина – не Россия». Нынче это нигилистическое самоопределение стало краеугольным камнем режима, проистекшего из второго майдана. Фразу Порошенко «Три украинских бренда, от которых больше всего корчит Москву – это вооруженные силы, национальная гвардия и автокефальная церковь» мог бы произнести и Овсянников, заменив лишь «бренды» да Москву на Севастополь. Хотя он и так постоянно произносит всем своим видом и поступками.
В последние же недели и дни симптомы поставленного нами диагноза «диссидентство» все чаще проявляются и в политической плоскости. Промежуточная кульминация случилась вчера, когда депутаты группы Овсянникова демонстративно отказались участвовать в работе Законодательного собрания.
Судя по всему, осталось буквально две-три ступени до первого в отечественной истории майдана, организованного самой властью.
Картина обещает быть совершенно кафкианской. Площадь, заполненная митингующими госслужащими, присланными по разнарядке, и вольнонаемными кадрами. Все в светло-рыжих париках и оранжевых куртках с прикрепленными к лацканам игрушечными пупсами. Гигантский плакат «Наш овес не в вашего коня корм». Представитель администрации суетливо раздает овсяные печеньки. Через площадь на мотоцикле, к которому прикреплена связка воздушных шариков, буквы на которых образуют надпись «Этот майдан у кого надо майдан», проносится А.Залдастанов. Со сцены по привычке в пустоту произносит речь вице-губернатор Пономарев – к нему прислушиваются лишь его новые поклонники, специалисты по протезированию конечностей. Наконец, на сцену выходит главный виновник торжества и под ликующие вопли ответно вопит: «Мы здесь власть!». Хотел написать, что дальше он на секунду задумывается о феерической абсурдности ситуации, но «Овсянников задумывается» это оксюморон…
…Да Вы власть, Вы, Дмитрий Владимирович, не переживайте Вы так и так не убивайтесь, Вы ж так никогда не убьетесь. Впрочем, хочется майданить – майданьте. Все лучше, чем расстреливать парламент из танков, как это четверть века назад сделали творцы системы, типичным и эталонным представителем коей Вы являетесь. Пострадавший при обоих вариантах, кровавом и нелепом, один, точнее, одна – Россия.
